«Путешествие по Италии» Гуидо Пьовене. Сьена. Часть 4


        Сьена таинственный город в виде улитки, с перекрученными одна на другую улицами ожидает нас под башнями, освещёнными огромной луной. Этот средневековый город сохранился лучше всех других итальянских городов. «Это единственное в своём роде произведение искусства, не имеющее себе подобных в нашей западной культуре... одинокий зверь, с головой, с сердцем, с артериями, с лапами, от которого остался скелет, почти нетронутый, раскинутый на трёх холмах...» так описал Сьену Бернард Беренсон. И сколько бы я ни старался, но лучшего определения я не найду. Вопреки некоторым варварствам со стороны осквернителей, и считающимся наиболее тяжкими, поскольку совершённые в ущерб целостности города, как если б это было тело или рассказ, причины для изумления остаются всегда одними и теми же. Флоренция это средневековый город, окутанный Возрождением; и скорее всего, в общей картине города преобладает это одеяние, приобретённое благодаря щедрым властителям, банкирам и крупным торговцам. Сьена, в свою очередь, остаётся средневековым городом, который не поддаётся времени. Изумление приходит с обзора нетронутого скелета средневекового города, но не имеющего никакой археологической ценности. Нынешняя жизнь со своими пылкими страстями довольно-таки яростно кипит в нём; и никогда, даже на миг, не наступает ощущение, что живёшь в другой эпохе. В Сьене можно почувствовать прекрасные мгновенья, в которых очень далёкое прошлое всплывает на поверхность нашего времени, сливаясь с ним, и становится современностью. Никогда не забуду тот вечер на площади дель-Кампо, где проходит Палио. Передо мной полная луна, как будто на самом деле восходила от готических зубцов Палаццо Пубблико, плыла по краю башни дель-Манджа, чтобы потом полностью выплыть над последней галереей, которая в средневековой астрологии считалась последней ступенью для достижения луны. А в это время по краям и в лунчатом центре великолепной площади, построенной в форме раковины, гулял народ и резвились дети; настоящее и прошлое, близкое и звёздное казались будто принадлежащие к одному и тому же времени.

Таинственность города исходит от его улиц: узкие, извилистые, перекрученные одна на другую, спиралевидной формы или в форме улитки, или же, если брать самое банальное сравнение, то в виде лепестков розы, которые ложатся слоями один на другой. Свернув на одну из улиц, создаётся впечатление, что идёшь вдоль другой, более внутренней улице, при этом не видя её, или же что обходишь весь город, пусть и в ограниченном пространстве, но следуя не одному, а многочисленным маршрутам. Таким образом, каждая улица словно имеет двойное дно, тайну и даже какие-то закулисные интриги, которые сопровождают её. Это одно из первых и самых примечательных прелестей Сьены. Здесь можно обнаружить дворцы и церкви, закрытые в лабиринте средневекового города, или же возвышающиеся над ним, как известный собор Дуомо из белого и чёрного мрамора на вершине одного из трёх холмов. Посещение сокровищ искусства амвон работы Никколо Пизано в Дуомо, или купель работы Якопо делла Кверча, или фрески работы Симоне Мартини и Амброджо Лоренцетти в Ратуше, или остатки фонтана «Фонте Гайа», или библиотека Пикколомини с пленительными настенными рассказами работы Пинтуриккьо, или «Маэста» Дуччо ди Буонинсенья, пожалуй, наша самая знаменитая алтарная картина, и это ещё не все является частью наших приключений в Сьене: стены, обычаи и люди. Хотя сьенская живопись сейчас и разбросана по всем итальянским и иностранным музеям, однако понять её в полной мере можно только здесь: во дворцах города, в его великолепной галерее искусства, директор которой Карли является самым глубоким из молодых знатоков сьенского искусства.

В облик этого средневекового города вписываются даже хулиганистые пареньки, похожие на маленьких лучников, за которыми я наблюдал ночью из окна моей гостиницы: они били бутылки о вымощённую камнем мостовую, на узкой улочке в каменных стенах города и разбрасывали осколки так, чтобы прокалывали шины проезжающих автомобилей. В этих мощах средневекового города, я бы сказал, что даже чувства высушиваются, беднеют и воодушевляются врождённым духом противоречия. То же милосердие здесь приобретает бойцовский дух. Самый значимый и достойный благочестивый институт в Сьене это старинное Архибратство Милосердия. Сюда могут записаться все католики, желающие заняться благотворительностью. Кроме помощи больным беднякам и семьям, этот достойный изумления институт возит больных из дома в дом, или же из дома, улицы в больницу; подбирает и увозит из общественных мест тела умерших от несчастных случаев. Там, где произошёл несчастный случай, сразу появляются носилки Архибратства Милосердия. Рассказывают, что между Архибратством и государственным институтом помощи шло оживлённое соперничество. Речь шла о том, кто раньше соперника  «водрузит знамя» согласно красочному выражению местного жаргона, над больным или над телом умершего. Это состязание существует до сих пор, хотя уже и  не заканчивается дракой, как бывало в прошлом. И всё же это учреждение, расположенное в красивом здании, является прекрасной благотворительной организацией, которое могло появиться только из пылкого духа вольнодумного города. Теперь мы должны остановиться на Палио вечная страсть города; испытанный веками порядок, дающий выход постоянному и безобидному духу страсти и состязания, который словно клапан, ослабляет внутреннее давление «вспыльчивого и разнузданного, драчливого и загадочного» народа; состязание, которое занимает его полностью, так как испытывает не только ловкость и силу, а также изворотливость и дипломатичность.

Палио, как всем известно, это скачки с участием десяти берберийских скакунов, повторяющиеся дважды в течение летних месяцев. Наверное, будет лучше сказать, что они длятся круглый год. Этот праздник не имеет ничего общего с туристическим или фольклорным воскрешением, и в первую очередь, это делается не для чужеземцев, а для самого города, подчёркивая тем самым его характер. Описание заключительных событий праздника так широко распространено, что нам достаточно будет только напомнить о них. Палио проводится 2 июля и 16 августа священные даты в честь Пресвятой Девы. В течение предшествующих скачкам часов представители команд, или контрад, обходят город вдоль и поперёк, участвуя в играх, выбивая барабанную дробь, подразнивая соперников и собираясь утром у собора, где архиепископ собственной персоной благословляет лошадей. Народ сжимается в выгнутом внутрь центре площади дель-Кампо, вокруг него проходит беговая дорожка, которую замыкает второе кольцо людей, забивающее также все ведущие к площади улицы, трибуны, балконы, окна и крыши зданий. По внешнему кругу проходит шествие десяти разыгрывающих Палио контрад из семнадцати, на которые разделена Сьена. Семь контрад участвуют в Палио по чередующемуся праву, а остальные три вытягиваются по жребию. Однако и  временно исключенные из состязания участвуют в параде, а кроме того, шествует также символическое представительство шести уже несуществующих контрад. Перечислим названия всех «живых» контрад, так как они представляют собой основную действительность города: Гусь, Башня, Черепаха, Улитка, Волна, Жираф, Раковина, Пантера, Волчица, Орёл, Баран, Дикобраз, Единорог, Сова, Гусеница, Дракон, Дерево. Шествие в старинных разноцветных костюмах, со своими барабанщиками, пажами, капитаном и знаменосцами, булавоносцами и снова знаменосцами, со своими играми с флагами, в которых подвергается испытанию ловкость молодых участников контрад, представляет собой самое знаменитое в мире изображение итальянской жизни. После окончания парада у старта выстраиваются десять лошадей и по сигналу пробегают три круга. Это не скачки чистокровных жеребцов, нежных и горячих. Слишком быструю лошадь, которая одержала бы блестящую победу в скачках, на первом же угловом повороте отбросило бы на окружающие площадь стены, как это часто случается. Поэтому даже для выбора скакуна требуется проницательность и дипломатичность. Жокеям, или фантинам, которые садятся на неосёдланную лошадь, разрешается устраивать соперникам всякие препятствия, хлестать их нербом, или хлыстом, выбивать их из седла под возбуждённые или испуганные возгласы толпы. Турист несомненно заинтересован таким необычным спектаклем, но сьенский народ страдает им, подвергаясь страшным мучениям. Присутствует вся Сьена, за некоторыми исключениями. Отсутствуют самые заядлые болельщики, которые страдают больше всех и боятся умереть от радости или от горя. Они остаются в контрадах, дрожа и молясь перед изображением святого покровителя. Одним из них является священник, который не ходил на состязание, «чтобы не умереть», и который лишился сана, потому что на отпевании одного из прихожан вместо прошения о спасении его души, попросил у Бога поражения Башни. Как по беспроводному телеграфу, достигают полупустых контрад известия о происходящем на площади во время состязания; эти сообщения «Раковина впереди всех», «упал фантино», как внезапные содрогания, пробегают по всей Сьене. Были случаи, когда хозяин победившего скакуна после состязаний встречал жокея оплеухой. Один из них возмутился: «За что? Я выиграл, а ты меня оплеухами осыпаешь?» На что хозяин возразил: «А кто мне заплатит за страх, которого я натерпелся?»

Тем не менее, скачки это только часть Палио. Их недостаточно, чтобы даже понять весь спектакль со своими многочисленными обрядами, мирскими и священными, христианскими и языческими, которые сопровождают состязания. Лошадь, благословлённая в церкви перед образом святого покровителя; хлопотливый обед в каждой из контрад; скакун, охраняемый вместе с изображением покровителя, перед которым горит свечка над кормушкой животного. Наряду с лошадью, оберегается и жокей, чтобы не подвергнуть его  искушению быть подкупленным, а молодые представители контрады поочерёдно спят рядом с ним. Фантино часто даются простонародные прозвища: Летучая мышь, Горбун, Челюсть. Ко всему прочему ещё и торжественный обед контрады-победителя на открытом воздухе, где во главе стола стоит лошадь. Но для того, чтобы понять Палио, нужно понять Сьену и устойчивую во времени сьенскую контраду, которая, на мой взгляд, единственная в мире. Сьенские контрады появились в эпоху коммун. В них свободный дух коммун, так сказать, был доведён до предела. В нынешнем состоянии, с теми же символами, они утвердились ещё в XV веке, и до сих пор город питает к ним самые горячие чувства. Каждая со своим Генеральным советом, во главе которого председательствует приор, капитаном самая высокопоставленная должность, руководящем делами Палио, они имеют структуру маленького независимого государства, со своей церквью, праздниками, церковными обрядами, взаимопомощью. Мне довелось принять участие в одном из праздников контрады. Я смотрел на этот народ, собравшийся на церковном дворе, и он казался мне самым выразительным из всей Италии, в том смысле, что каждый из них, будь он красивым или безобразным, обладал некой живописной красотой, даже самые уродливые; все аккуратные, словно выгравированные и как будто заимствованные из произведений искусства. В пении, в играх, в веселье и за общим столом на открытом воздухе все они непринуждённо приобретают манеры народной аристократии. Долгая история определила от контрады к контраде друзей и врагов, которые на сегодняшний день установлены в Палио: например, считаются врагами между собой Волчица и Дикобраз, Черепаха и Улитка, Гусь и Башня. Сьена, по многим взглядам, считает себя противоположностью Флоренции, и в этом есть доля правды. Не только из-за сьенского более выразительного вольнодумства, которое во Флоренции более притуплено, благодаря княжеству, иностранным рынкам и столичному положению, а по другим причинам, на которых я хотел бы заострить внимание читателя. Флоренция была поделена на гильдии и цеха, другими словами, на категории людей, входящих в сообщества, без какого-либо различия по месту рождения. Основное разделение Сьены, в свою очередь, было топографическое, по контрадам. Привязанность к контраде не имеет ничего общего с идеями, политической партией, личными интересами. Она зависит исключительно от места рождения, прошлого предков, в общем, от всего того, что было перед рождением; это не мышление, а страсть, приобретённая при рождении. Уроженец Сьены чувствует перед лицом собственной контрады то, что называют «демоном принадлежности», и это чувство намного глубже других. Палио, который вот уже три века, как заменил другие состязания порой безвинные, а иной раз кровавые, крепко удерживает в себе дух состязаний. Поэтому и не вызывает изумления, как мне было сказано, что жизнь в Сьене, где-то глубоко-глубоко, зависит от Палио, а также что Палио является основным вопросом обсуждения в городском муниципалитете. Муж и жена, принадлежащие разным контрадам, в предшествующие Палио дни часто расходятся по обоюдному согласию, и жена возвращается в родительский дом вплоть до дня после скачек. В городе рассказывается, что некий солдат, родившийся в контраде Дракона, отказался от медали за отвагу, потому что изображала Святого Георгия, который убивает дракона. А некая аристократка в своём дворце говорила мне: «Это непобедимая болезнь; я с ней живу с самого детства. Много раз мне казалось, что мой разум преодолел Палио. Но в последние перед Палио дни, когда я слышу дробь барабанов по улицам города и знаю, что в состязаниях участвует Волчица, я бледнею; это сильнее меня.» Также как первыми игрушками монахини из Монцы были благочестивые изображения, здесь первой игрушкой детей становится знамя с цветами контрады.

Если бы Палио представлял собой  обычные скачки, весь соревновательный дух не сосредоточился бы только в нём. Здесь, напротив, предварительный договор вполне допустим и законен в тех же рамках, что и игра в союзники между государством и государством. Иногда результаты скачек зависят от секретных пактов между контрадой и контрадой, которым не чужды деньги, а подготовка и переговоры между старейшинами длятся чуть ли не круглый год. Выигрывает также и тот, кто более дипломатичен, кто умеет лучше распределять затраты и защититься от обмана. Поэтому Палио считается настоящей символической войной, в победу которой вкладываются силы, дипломатичность и богатство. Неизвестность, страсть контрады, дипломатичность, которым подвержен весь город, по крайней мере, так говорят, объясняют такой необычный конец праздника. В дни скачек всё приостановлено: и аппетит, и любовь, и местное управление. Парад тянет за собой, в давку, монаха в рясе, беременную женщину и ребёнка в нарядном платье от своего первого причастия всех, кого мы встретим потом кричащих на площади. А вечером существуют две Сьены. Огни, вино и кутёж в победившей контраде и у её союзников. Но если заглянуть в контраду соперников, то кажется, что попадаешь в заброшенный город, где наглухо закрыты окна и двери, царствуют потёмки, тишина и скорбь.

Сьена аграрная провинция. В столице имеется единственная важная промышленность Институт серотерапии и производства вакцинных препаратов «Склаво». Присутствуют также небольшие, но известные кондитерские предприятия. Особое место занимает деятельность другого плана, но не менее важная туризм. После Рима, Флоренции, Венеции и Неаполя Сьена является первым среди наших городов по притоку туристов и занимает безоговорочное первое место, оспариваемое Перуджей, среди малых городов. Провинция Сьены считается одной из самых «красных» в Италии. Только одна из её коммун не принадлежит крайней левой оппозиции. Экстремизм тосканской сельской местности достигает в Сьене своей наивысшей точки, но его черты существенно отличаются от эмильянских. Он является частью той страсти, одновременно и жестокой, и холодной, которая, как мы уже отметили ранее, присуща духу вольных коммун и столкновению чётко выраженных намерений и интересов. Но несмотря на это, аристократия находит здесь своё место, и не может не быть ноты благородства. Я считаю, что Киджанская музыкальная академия не имеет себе равных в нынешнее время. Эта известная во всём мире музыкальная школа, на которой я не буду заострять внимание, так как она всем известна, создана благодаря щедрости частных лиц и поддерживается проходящими во дворце концертами. Академия и концерты имели огромное значение в исследовательской работе, особенно в воскрешении и в исполнении старинной музыки, прежде всего итальянской, а из многочисленных видов музыки хотелось бы упомянуть музыку Вивальди и Бенедетто Марчелло. Дворец, в котором, как я говорил, проходят концерты, это здание в готическом стиле, где живёт граф Киджи, и мимоходом отмечу, что в нём находятся похоже самые красивые из существующих в мире картины работы Сассетты. Пожалуй начнём разговор с хозяина, так как Академия это он. Высокий, худощавый, с орлиным носом, с приятно волнистыми и шелковистыми седыми волосами, и при нашей встрече изысканно одет, в шёлковых носках фиолетового цвета и в туфлях с заострённым носком на уже самой по себе узкой и длинной ступне. Гвидо Киджи Сарачини принадлежит старинному дворянскому роду, от которого и унаследовал его стиль и прихоти. Он содержит на свои собственные немалые средства Академию, которая носит его имя, и поэтому он считает её своей собственностью в буквальном смысле этого слова, куда государство не имеет права вмешательства. Насколько я понял из разных намёков, его отношения с далёкой от него бюрократией не имеется в виду власть горожан достаточно натянуты. Ходят слухи о закрытии Академии в знак протеста после долгих лет не совсем радужных отношений: в отличие от других стран, налоговая итальянская служба не предрасположена к содействию частного предпринимательства в развитии культуры. Гвидо Киджи никогда не выходил за пределы Сьены, разве что в молодости, чтобы посетить Швейцарию, а также несколько раз побывал во Флоренции и очень редко в Риме. Он воспринимает свой город как противоположность Флоренции. В его словах ощущается гордость царствующего представителя города со всеми его противоречиями. В нём я почувствовал и вольный дух коммун, который в Сьене достигает своего наивысшего проявления, но в другом обличии нежели тот, что бурлит в контрадах. Дух и прихоть: Киджи не переносит ни Бетховена, ни Баха. Во время моего посещения одного из концертов старинной итальянской музыки в дворцовом зале я заметил, что исполнители со сцены кланялись в одну точку зала, где никого не было, будто выражали своё почтение призраку, которого не могли видеть зрители. Наконец, я увидел, что на концерте присутствовал сам граф Киджи, в небольшом зале, из которого он видел сцену, но не мог быть замеченным зрителями, подобно монастырским затворницам во время богослужения. Однако его присутствие было обнаружено благодаря его фигуре, отраженной в зеркале напротив открытой в зал двери. В этом зале выступали известнейшие в мире исполнители, которых также привлекла и необычайная возможность выступить, словно при небольшом дворе аристократа, в частном дворце с трёхарочными окнами четырнадцатого века. Это было счастливым противоречием, которое привлекло в маленький город артистов, оспариваемых большими городами. Мы надеемся, что это противоречие будет длиться, как можно дольше.

При желании ещё порыться в сьенской сокровищнице, необходимо остановиться ненадолго на другом дворце аристократки Маргы Марморосс Сергарди. Когда-то в Сьене была сильно развита театральная деятельность, организацией которой занимались в основном три академии: Оглушённых, Неотёсанных, или Грубых, и Обновлённых. Однако эта традиция угасала. Марга Сергарди взялась за её возрождение. В 1940 году она собрала молодёжь из округи и начала обучать её исполнительскому мастерству. Это и есть один из тех случаев, когда объединяются простой народ и аристократия, что находит живой отклик в городе, так похожем на деревню. Восемь лет спустя из Деревенского театра образовался Малый театр города Сьены со своей театральной и сценографической школой, школой классического танца, ритмической гимнастики, хорового пения; со своими актёрами и кукольным театром Обновлённых. Однако и он был разработан под сенью дворца. Театр даёт утончённые спектакли, уделяя особое внимание забытому в Италии жанру сказке. Да и сам Дворец Сергарди, частный дом и театральная студия в одном лице, имеет в себе много сказочного: в огромных шкафах выстроены в ряд восемьсот костюмов и сверкающих камнями камзолов из шёлка, а дворцовая гардеробная, в которой мастерицы шьют эти костюмы, невероятно очаровательна со своей домашней обстановкой, как и положено в сказках. Молодая хозяйка, она же основательница театра, стройная блондинка, следит за ними.

В Сьене и её провинции мы проникнули вглубь самой что ни на есть исконной, и я бы даже сказал, вскормленной самой землёй, Тосканы, простонародной, и вместе с тем, аристократической даже в своих мятежных порывах, между тем как Флоренция отличается своими столичными традициями, присущими городам с космополитической культурой. И чем глубже проникаешь в сущность Тосканы, тем явственнее вырисовываются две противоположные картины: первая свидетельствует о колкой, язвительной и дерзкой Тоскане, вторая о старой Тоскане, которая от скупости замыкается в себе, а её речь полна уменьшительных форм. Проезжая из деревни в деревню, в каждой из них можно увидеть трактир с льющимся рекой вином, где слышны жаркие споры с присущей им смесью логического рассуждения и пылкого обсуждения, рядом стена, расписанная спортивными лозунгами вперемешку с серпом и молотом, а вдоль неё расположившиеся в рядок старушки, которых можно лицезреть только здесь: такие дряхлые, будто вышедшие из древних гробниц. А ежели пройтись по виллам, то иной раз кажется, что проваливаешься в бездну одиночества. Мне навсегда запомнится вечер на одной из вилл в провинции Сьены: красноватого оттенка луна освещает окрестности, и при этом глинистая почва просачивается беловатыми проблесками сквозь растительность; терраса, уставленная горшками с лимонными деревьями; комнаты со слабо мерцающими лампочками; в полутени хозяйка дома, которая за льстивыми речами изливает свою слащавую желчь; и обо всём говорится в уменьшительно-ласкательных тонах домик, яишенка. Чувствуется дыхание печали  и тайны, сопровождаемое пением соловьёв на луну. Тоскана прячет в своих глубинах эти почти призрачные, словно вышедшие из спиритических сеансов уголки, в которых даже живые люди становятся похожими на призраки, и где, как после внезапного вторжения в недры, выходит на поверхность потревоженный невроз.

После Сьены мы должны остановиться на её провинции, чтобы побродить среди пейзажей, в которых тосканская прелесть сводится к едва заметной дымке, поскольку глина излучает свинцовые отблески, а местами, когда умирает растительность, и вовсе оголяется. И именно это белое сияние правит в картинах сьенских художников, рисующих окрестности города, и именно в Сьене можно научиться распознавать его, как например, в Палаццо Пубблико, за фигурой всадника Гвидориччо да Фольяно или на задних планах картин Лоренцетти. Монте-Оливето-Маджоре одно из самых рельефных мест этого пейзажа, где возвышается огромный бенедиктинский монастырь, который в нынешнее время, спустя долгий период упадка, вернулся к полноценной монашеской жизни. Здесь Фра Джованни да Верона выполнил свои самые красивые интарсии и создал одну из самых великолепных монастырских библиотек, а Лука Синьорелли и Содома расписали монастырский клуатр циклом фресок. Когда заходишь в опустелую церковь, зачастую можно увидеть одинокого монаха упражняющегося в игре на органе. Пейзаж за стенами монастыря со своими невысокими горами, хребтами и белыми расщелинами уже сам по себе представляет собой произведение искусства, как будто сама природа подготовила сценарий для постановки священной драмы борьбы Бога с дьяволом-искусителем. Мысленно, даже сам того не замечая, возвращаешься к фреске Синьорелли в клуатре, где дьявол предстаёт в обличии случайно встретившегося простого путника с самым обычным человеческим лицом.

http://reverie-it.livejournal.com/1654.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Tags: , , , ,

Leave a Reply