О роли личности в истории и науке: Набоков приобщен к делу

Практически всю мою сознательную жизнь когда кто-нибудь узнавал от меня, что я увлекаюсь и занимаюсь бабочками, он тут же с горячностью спрашивал – а читал ли я Набокова. «Нет – тебе обязательно нужно прочитать». Я отвечал в том духе, что и не собираюсь, раз все требуют. Боюсь, я ни разу так и не задал вопроса «зачем?». Чтобы он научил меня правильно любить бабочек, а сам по себе я могу любить их только неправильно? Наверное, не задал, потому что привык думать, что люди – они все же скорее попугаи, а не обезьяне, и просто их так разговаривать научили – если слышишь слово «бабочка» - говори слово «Набоков». Тем более, что и все наше мышление так устроено, вопрос только в количестве опознаваемых ключевых слов и возможность ключевых словосочетаний. А теперь уже и не задам этого вопроса, потому что перед отъездом на подоконнике общежития среди книг, выложенных за ненадобностью (набор их говорил о библиотеке антесемита) увидел «Дар» и подумал, что им можно будет скрасить шесть часов пекинского аэропорта.

Ну что ж, вот я прочитал. Конечно, эстет он еще тот, очень ловко у него устроено непрерывное эмоциональное видение мира, и при этом чувство юмора присутствует, что редкость. Хотя в качестве образа более всего отчего-то запомнилась живая кошка, проткнутая проволокой как типическая черта немецкого восприятия соседей. Еще он любит цитировать приколы других авторов, отплатим ему тем же: «Личико оказалось поганым.» и «... где кондуктора лакомились молоком». Черта времени – слово «трусики» тогда можно было употреблять и к мужским тоже.

Было любопытно увидеть у него прием, наиболее развитый Борхесом: допустим, есть идея для книги или философского учения, но разрабатывать их лень, так давайте же напишем рассказ, в котором фигурировал бы автор и его книга, а свои идеи упомянем в разговорах о книге. Написалось несколько строф про детство, давайте же пусть главный герой напишет целую книгу, а мы свои строки процитируем в рецензии, воображаемой героем.
Но изображаемую книгу про Чернышевского он все же написал и привел полностью. Не совсем понятно, чем дался тот Чернышевский, но в целом получилась любопытная идея на избитую тему роли личности в истории. Что она бывает и в негативном смысле – не в смысли негативной роли, а в смысле ее отсутствия. История требовала революции, все жили ее неизбежностью, с надеждой или страхом. А вождя недоставало. Ну нет его и все тут. Тогда с большим скрипом произвели в него Чернышевского, одни ему, бедному, стали поклоняться, другие бороться.

Главный герой изумляет. Зачем автор ввязался в парад лишних людей? Чтобы вывести наиболее лишнюю их породу? Почему носитель дара должен быть до такой степени никчемным? Не являться на собственный урок, потому что лень, вставать в десять утра – мучительно рано, ботинки на последние деньги купить непременно малые. На маскарад к любимой девушке не явиться – ну ладно, тут хоть приплетено это их «вдохновение». Все это особенно непонятно, если учесть, что сам автор был гораздо больше похож на отца своего героя – деятельный и «дельный». Где же он наблюдал такие даровитые отбросы. И вообще, я утверждаю, что человек, некогда изучавший инфузорий не может быть такой амебой. Ненароком у меня получился каламбур, намекающий на возможность моральной классификации простейших, но дело в том, что и человек, некода занимавшийся амебами, не может быть такой амебой. В том смысле, что любые, более одного дня, занятия любой зоологией предполагают активный и деятельный способ интереса к действительности, а не пассивной трансформации в образы, в эту «колоризацию звуков» (у меня, кстати, она есть) всего, что назойливо лезет извне.

И наконец, в Набокове я нашел основателя этого приема, который я не приветствую – выводить в произведениях воображаемых выдающихся деятелей науки, который был радостно подхвачен Виктором Фетом (Астеев, Ганский, Берг) и который я категорически не приветствую. Дело в том, что ученые – слишком штучный товар, и добавление убавление того или иного делает мир совсем другим. Мир, в котором было не один, а два Григория Ефимовича Грум-Гржимайло – это совсем другой мир, это как Весторос, в котором есть картошка, совсем не то же, что Вестерос, в котором картошки не было бы. Ведь именно Грум послужил прообразом, хоть и упомянут в числе друзей Годунова-Чердынцева (еще бы не был упомянут) – кто еще имел Центральную Азию в качестве своего отъезжего поля. Если бы этот самый Годунов-Чердынцев существовал, вся наша лепидоптерология выглядела бы по другому. (Даже и меня это коснулось – если он целевым образом исследовал Алтай, мне не довелось бы ничего оттуда описывать.).

А насчет правильно любить бабочек – да, пожалуй, стоит поучиться тому, что для занятия ими совершенно необходимо иметь три специальных комнаты и частный штат препараторов.

Сен Монором, 10 июня 2014 г.

http://multifidum.livejournal.com/203762.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Tags: , , ,

Leave a Reply